Оккупация Чеченской Республики Ичкерия войсками Российской Федерации продолжается

 

Вход

МЕМУАРЫ Часть 18

 Положительных статей «прогрес­сивных писателей» «Бюллетень» не помещал (их пе­чатали в «Известиях» и «Правде»). Главным редак­тором «Бюллетеня» был Карл Радек, а после его ареста в 1936 г. Клавдия Кирсанова (жена Ем. Ярос­лавского) . Странно было читать печатный орган, из­даваемый типографией ЦК, в котором встречались выражения: «советская инквизиция», «палачи из НКВД», «коммунистический фашизм», «деспот Ста­лин». Ударные слова в непривычной комбинации, меткие сравнения, парадоксальные выводы надолго запечатлевались в памяти и вызывали какие-то под­сознательные импульсы к критическому осмысле­нию происходящих событий. Встречались серьезные анализы советской внешней политики и социологи­ческие анализы об анатомии советского общества, в которых мы видели свою действительность глаза­ми ее врагов, а потому – доведенную до ее отврати­тельной наготы. Человек адаптируется к окружаю­щей его среде не только физически, но и всей своей психикой. Нет лучшего средства держать его в аб­солютной покорности, как в герметически закупо­ренной среде. Если бы страна имела возможность свободно читать хотя бы наш «Бюллетень», то исто­рия советской власти кончилась бы где-то в двад­цатых годах. Эту истину знал еще до Сталина сам Ленин (я уже об этом упоминал), когда он в ответ на требование старого большевика Мясникова до­пустить в стране свободную печать, чтобы бороться с непомерно растущей коррупцией партийно-совет­ской бюрократии, ответил: «Мы самоубийством кончать не желаем и поэтому этого не сделаем» (Соч., т. 32, сс. 479480).

Конечно, в иностранных анализах бывало, как и сейчас, много верхоглядства в понимании механики советской системы и мышления ее руководителей, но в них, в отличие от эмигрантской литературы, было больше трезвости и мало эмоций. Если они ве­щи называли своими именами, то не ради их качест­венной оценки, а для констатации факта или фикса­ции схожести с вещами и явлениями других систем В этом был и остается органический порок иност­ранных аналитиков. Они никогда не понимали, как не понимают и сейчас, что советская система власти и общества – явление уникальное, мерить ее обыч­ными мерками «фашизма» или «тоталитаризма», ис­кать ее социально-исторические корни в русском аб­солютизме или греко-римских тираниях – значит за­свидетельствовать леность нелюбопытного ума. Ра­зумеется, в советской тирании есть элементы каж­дой из этих систем. Есть в советской тирании и неос­поримое влияние этнографии, географии, истории и духовной культуры той среды, в которой она утвер­дилась, – русской исторической среды. Но она не идентична ни с этой средой, ни с ее духовными пред­шественниками. Повторяю то, что уже говорил: она оригинальна в своей уникальности и уникальна в своей оригинальности.

Не выдержало критики и то распространенное на Западе утверждение, что советская экономическая система, в силу своей неэффективности и невозмож­ности выдержать конкуренцию со свободной эконо­микой на Западе, обречена на исчезновение. Иные даже утверждали, как утверждают и сейчас, что со­ветские лидеры сами ее пересмотрят. Многие ино­странные наблюдатели, воспитанные на рациональ­ных категориях мышления, считали, например, Сталина человеком мира («трубка мира»), «национал-коммунистом», который хочет построить комму­низм только в России и поэтому отказался от стра­тегии и доктрины «мировой революции», а Троцкий объявлялся злейшим врагом свободного мира, так как он, как и Ленин, по-прежнему проповедует «ми­ровую революцию». Поэтому утверждение в России режима Сталина и поражение всякой оппозиции – в интересах Запада. (Никто не хотел принять Троцко­го, даже временно, в свою страну. Троцкий писал о «планете без виз».) Исходя из этого рационального мышления, иностранные эксперты не допускали, чтобы Сталин заключил пакт со своим главным вра­гом в Азии – Японией, со своим главным врагом в Европе – Гитлером, которых он сам в марте 1939 г., на XVIII съезде партии объявил главными зачинщиками будущей мировой войны.

Эти наблюдатели анализировали иррациональную советскую внешнеполитическую стратегию при по­мощи рациональных методов, забывая, что лидерам Кремля ничто так не чуждо, как рациональное мыш­ление. В Кремле мыслят, как уже говорилось, «диа­лектическими категориями»: это значит – перефра­зируя Гегеля, они считают, что не все полезно, что разумно, точно так же, как не все разумно, что по­лезно. С точки зрения производительности труда и обеспечения хлебом собственного народа – колхозы неразумны и поэтому большевики будут вынужде­ны их распустить, – писал один из иностранных аг­рарных экспертов, но он совершенно не понимал, что их «разумность» и «полезность» в Кремле оце­ниваются по иному масштабу – насколько они эф­фективны, чтобы через них контролировать кресть­янство. Фантастические планы Кремля по индустриализации нереальны из-за отсутствия желающих ехать в суровые края Сибири, Дальнего Севера и Дальнего Востока, – писал другой эксперт, совер­шенно не подозревая, что он пишет о системе, кото­рая основана не на свободе, а на принуждении.

Все анализы, которые исходят из того, что дикта­торские режимы любой ценой заинтересованы в нормальном функционировании своей экономичес­кой системы и обогащении своего народа, – непри­менимы к советскому режиму. Движущей силой развития большевизма была и остается его концеп­ция власти. Случается, что отдельные граждане ка­кой-нибудь воюющей страны предают интересы сво­его государства и способствуют победе враждебной державы, но нигде и никогда не бывало, чтобы целая политическая партия работала над организаци­ей поражения собственной страны в войне, в интере­сах захвата власти, как партия Ленина в первой ми­ровой войне. В современной истории еще не было прецедента, чтобы та или иная политическая партия отказалась бы уйти в отставку, если этой ценой можно спасти цельность своей страны, между тем Ленин и его партия согласились даже на расчле­нение России, лишь бы самим остаться у власти, как это случилось во время заключения Брест-Литов­ского сепаратного мира с Германией в 1918 г. Инте­ресы личности, групп, народа, страны, государства в целом подчинены, по концепции большевизма, инте­ресам власти одной партии, ее руководящей клики, ее верховного диктатора.

Власть – это фокус, где сосредоточены все страс­ти большевизма. Власть – это «либидо» всех его по­буждений, стремлений и желаний. Да, совершенно неопровержимо: власть – альфа и омега большевизма, его цель и самоцель. Эта власть не имеет ничего общего ни с абсолютной монархией, ни с классичес­кой тиранией. Абсолютизм опирался на порядок, основанный на законах, изданных монархом, обяза­тельных для него тоже, а единоличная власть самых отчаянных тиранов в истории ограничивалась облас­тью правления, но большевистская власть издает за­коны для проформы, а управляет против собствен­ных же законов. Этого мало: большевистская власть опекает каждого своего гражданина духовно, социально, материально от рождения до смерти. Ко­нечная цель этой опеки – превратить живого чело­века в бездушный и не рассуждающий винтик меха­низма власти и ее глобальной экспансии.

Всё это оставалось вне поля зрения иностранных наблюдателей. Большевистская власть изучалась лишь как разновидность тоталитаризма, а не как уникальная система новой эпохи. В силу этого за­падные аналитики не предвидели таких акций со­ветского руководства, как раздел Европы на сферы влияния между Гитлером и Сталиным по пакту Риб­бентропа – Молотова, раздел Польши, аннексия при­балтийских стран, война с Финляндией, захват Бес­сарабии – то есть судьбоносный поворот советской внешней политики от обороны своих границ к за­хвату чужих стран. Да и «великая чистка» в стране, начавшаяся с политических процессов в Москве, вы­давалась лишь за чистку от беспокойных троцкис­тов – соперников Сталина. Черчилль утверждал, что Сталин поступил мудро, очистив свой тыл от врагов к началу войны. Американский посол в Москве Девис даже сообщал в секретных докладах своему правительству, что – во время ежовщины – ника­ких арестов в Москве он не наблюдал, – как будто

Сталин должен возить арестованных на цепи в клет­ке, как Пугачева, по московским улицам! Он даже писал, что заговор зиновьевцев и троцкистов против советского правительства доказан на суде.

До того как подружиться с Гитлером, Сталин охотился за знаменитостями на Западе. Завербовы­вал западных «прогрессивных писателей» в свою пропагандную сеть не только материальным, но и моральным подкупом под знаменем «антифашиз­ма» через всякие там «беспартийные» конгрессы: «Конгресс за мир против фашизма», «Конгресс в защиту культуры против фашизма», – а также из­данием их книг в СССР большими тиражами, кото­рые им и не снились в собственных странах, платя им высокие гонорары в валюте, хотя тогдашние со­ветские законы не признавали «копирайта». На все это уходило из советского банка много миллионов валюты, которая вполне себя окупала, служа для выполнения за границей задач идеологических ди­версий. Сталин создал из своих знаменитостей не­что вроде «духовной бригады», куда входили Мак­сим Горький, Илья Эренбург, Борис Пастернак, Алексей Толстой, Михаил Кольцов, которые, по по­ручению Сталина, привлекали к своим акциям Ро­мена Роллана, Лиона Фейхтвангера, Андре Мальро, первоначально даже Андре Жида. Однако с Андре Жидом у Сталина получился конфуз. В 1936 г., пос­ле посещения Советского Союза, Андре Жид написал книгу «Возвращение из СССР», в которой он расска­зывал, что «три года назад я объявил о своем восхи­щении Советским Союзом», но теперь на Кавказе его восхитили Кавказские горы, а «в Ленинграде меня восхитил Санкт-Петербург». Автор классичес­кой биографии Сталина Борис Суварин пишет в своих воспоминаниях: В 1950 г. был издан сбор­ник «Бог тьмы», дающий «великолепное резюме мыслей Андре Жида» о Советском Союзе с исполь­зованием текстов писателя. Это резюме остается и сегодня актуальным: «На социальной лестнице, вос­становленной сверху донизу, выше всего ценятся самые услужливые, самые трусливые, самые согбен­ные и самые подлые»... «Несоразмерно огромные доходы, предложенные мне там, напугали меня... Из московских журналов я узнал, что в течение нескольких месяцев было продано более 400 тысяч экземпляров моих книг. Я оставляю воображению цифру авторского гонорара... Если бы я написал дифирамб СССР и Сталину – какое богатство жда­ло меня!» Подкупали или старались подкупить не только великих писателей, но даже и богатую бур­жуазную прессу. Тот же Суварин сообщает, что ког­да Раковский на своем процессе назвал директора газеты «Ордр» Эмиля Бюре своим соучастником по «преступлениям», то Бюре отказался опровергнуть ложь. Почему же? Суварин узнал причину: «Неко­торое время спустя мне стало известно, что «Ордр» субсидируется советским посольством» («Конти­нент», № 29, 1981, сс. 216, 218, 219).

Особенно мастерски Сталин использовал попу­лярность Максима Горького, когда тот был ему ну­жен, и с неслыханным изуверством покончил с ним, когда Горький начал понимать свою плачевную роль. Заманив его из-за границы, Сталин крепко за­пряг его в свою пропагандную телегу. И Горький добросовестно выполнял задание Сталина, когда писал в «две руки» – одной рукой для внутренней службы инквизиции – «Если враг не сдается, то его уничтожают», другой рукой для внешних диверсий НКВД – «С кем вы, мастера культуры?». Когда же в последние годы Горький начал отказываться под­писывать погромные статьи против арестованных старых большевиков с требованием для них смерт­ной казни, пошли упорные слухи, что Максим Горь­кий готовит бомбу против Сталина, вроде «Не мо­гу молчать» Толстого или «Я обвиняю» Эмиля Зо­ля. Поэтому его поставили под надзор, отказались давать визу, прервали его письменную связь с Р. Ролланом.

Один литературный критик на Западе в своем введении к книге М. Горького, разбирая мемуары его бывшего литературного сотрудника И. Шкапы «Семь лет с Горьким», пишет: «Жалующийся Горь­кий стал для советского правительства опасной обузой. По свидетельству Шкапы, в последние го­ды жизни Горькому было запрещено выезжать за пределы Москвы-Горок и Крыма, когда он ездил на юг. Вот как реагировал он на этот запрет: «Устал я очень... Сколько раз хотелось побывать в деревне, даже пожить, как в былые времена... Не удается. Словно забором окружили – не перешагнуть!..

Вдруг я услышал:

– Окружили... обложили... ни взад, ни вперед! Непривычно сие!

Мне показалось – я ослышался: необычны были голос Горького и смысл его слов. Глаза тоже были другие, не те, которые я хорошо понимал. Сейчас в них проступали надлом и горечь. В ушах звучало: "Непривычно сие"».

Критик замечает: «Непривычно и, пожалуй, уни­кально такое изображение Горького в советской пе­чати, данное одним из его ближайших сотрудни­ков...» Он добавляет: «Мечты о социализме не могли совершенно затмить его взгляд на истинное по­ложение вещей и притупить полностью его отвраще­ние к деспотизму. Он отказался написать хвалебную книгу о Сталине и был противником физического уничтожения партийных оппозиционеров. Существу­ет версия о том, что Горький был отравлен по ука­занию Сталина» (М. Горький. Несвоевременные мысли. Введение – Г. Ермолаева. Париж, 1971, сс. 16,17, 18).

Вероятно, это было результатом его протеста против арестов старых большевиков, о чем уже открыто говорили в партийных кругах. Передава­ли, что Сталин ему рекомендовал помалкивать, ибо все знают, что у Горького самого тоже «рыль­це в пушку». Намекал ли Сталин на настоящее или на прошлое, не было известно. Но прошлое Горь­кого мы все знали хорошо – если до революции он дружил с Лениным и собирал для большеви­ков деньги в Америке, то после революции Горь­кий в своей променьшевистской газете «Новая жизнь» резко критиковал Октябрьский перево­рот Ленина и Троцкого. Стоило бы Сталину пере­печатать в «Правде» писания Горького из этой его газеты – что он в свое время сделал с Троц­ким, Зиновьевым, Каменевым, Бухариным, как Горький сам оказался бы во «врагах народа». Ведь среди этих писаний было и следующее страш­ное пророчество Горького: «Ленин, Троцкий и со­путствующие им уже отравились ядом власти... Я верю, что разум рабочего класса скоро откроет про­летариату глаза на всю несбыточность обещаний Ле­нина, на всю глубину его безумия... Рабочий класс должен знать, что его ждет голод, длительная крова­вая анархия, а за нею – не менее кровавая и мрачная реакция» (газета «Новая жизнь», № 47, 7 (20) ноября 1917 г., Петроград).

Суд над Зиновьевым и Каменевым вплотную на­двигался. Если Горький успеет написать «Не могу молчать», то это может взорваться бомбой такой силы, что мобилизует против Сталина весь цивили­зованный мир. Поэтому шеф НКВД Ягода, по его же признанию, за два месяца до суда над Зиновье­вым и Каменевым отравил Горького, а чтобы за­мести следы, убил и его сына Максима Пешкова. Сталин же поступил с исполнителями своего зада­ния в обычной его манере: он уничтожил всех испол­нителей и свидетелей убийства Горького – самого Ягоду и всех сотрудников Горького, в том числе и секретаря Горького Крючкова, который был аген­том НКВД (эту же роль при Горьком долго испол­няли, только на более высоком уровне, «писатели» по линии НКВД А. Щербаков и Вл. Ставский).

Вернусь к ИКП. Пользовались мы и эмигрант­ской литературой – книгами, журналами и газета­ми. Вся закрытая литература содержалась в особом помещении, которое называлось «парткабинетом» (им заведовали особенно доверенные лица ЦК, сре­ди которых была, например, жена Ворошилова). Входя в «парткабинет», вы должны были сдать ваш партбилет заведующему «парткабинетом» и полу­чить нужную вам литературу. Выносить ее вы не имеете права и должны читать ее тут же в кабинете, не делая никаких пометок и выписок. Само собою понятно, что с особым интересом икаписты читали все, что писал за границей Троцкий. Его историчес­кие труды о революции и гражданской войне, его описания закулисных интриг во время борьбы за ленинское наследство были весьма интересны и поучительны, но его публицистические книги и пи­сания из «Бюллетеней оппозиции» – это было сплошное прожектерство в политике. Троцкий до конца своих дней так и не понял, что сталинизм не чужеродный элемент в большевизме, что сталинизм не антиленинское течение в социализме, а, наобо­рот, субстанциональный ленинизм кристальной чис­тоты, только доведенный до его логического конца. Страстный романтик революции, который на ее бу­шующих волнах чувствовал себя как рыба в воде, на скате этих волн Троцкий захлебнулся и утонул. И вот этот политический утопленник с далеких бе­регов эмиграции, продолжая жить в мире фантазии и миража, пророчил Сталину гибель на новых вол­нах новой пролетарской революции в СССР. Конеч­но, Сталина можно было убрать, могли это сделать и живущие в СССР троцкисты, но не «бюллетенями» и не во имя «пролетарской революции», которая давно стала проклятием страны. Зато ошеломляю­щее впечатление производила книга Троцкого «Моя жизнь», собственно ее вторая часть, где речь идет о революции и о внутрипартийной борьбе – как при Ленине, так и после его смерти. Книга эта выгляде­ла как тряпка и была зачитана, что называется, до дыр в буквальном смысле слова. Страницы были ис­пещрены на полях мелкими надписями вроде: «врешь», «ложь», «NB», «вон оно что» и т. д. Было много знаков – вопросительных знаков – как воз­ражения автору, восклицательных знаков, которые можно было толковать как согласие с мыслью ав­тора. Я отмечаю эти мелкие детали вот почему: в 1937 г. всю троцкистскую литературу изъяли из «парткабинета» и начали выявлять, кто из нас чи­тал Троцкого, но так как в этом никто не признавался, то пригласили из НКВД специалиста по почер­кам и наиболее подозрительным слушателям и пре­подавателям, раздали листы, в которых было напе­чатано: «врешь», «ложь», «NB», «вон оно что», «?», «!» – напротив мы должны были написать каран­дашом эти же слова и знаки. Если вы признались, например, что это вы написали, что Троцкий «врет», – вы уже пропали, ибо из ЦК было указание, что наиболее усердно Троцкого ругают троцкисты, что­бы замаскировать свой собственный троцкизм!

Не только для иностранцев, но и для нас самих наш режим постепенно сделался иррациональным, а его вождь Сталин самой большой иррациональной величиной. Сталин дал преступный приказ: один не выполняет – его расстреливают, другой выполняет – его тоже расстреливают. Вы выразились о каком-нибудь лидере партии нелестно, – вас сажают; ли­дер сам сел, – но вас не освобождают. Это иррацио­нальное явление даже зафиксировано в известном анекдоте: очередной заключенный приходит в ка­меру, там уже сидят двое. Он спрашивает одного – за что сидите? Отвечает: «Я ругал Радека». Спраши­вает другого, тот отвечает: «Я хвалил Радека». При­шедший представился: «Бог троицу любит – я сам Радек!» Не думайте, что тот, кто ругал Радека, вы­шел на волю, это было бы слишком рационально.

Нечто подобное происходило и с нами. ЦК партии создал «парткабинет», чтобы мы читали и знали, что о нас пишут враги, а теперь, по приказу того же ЦК, нас НКВД таскал на допросы, добиваясь признания, что мы читали контрреволюционную троцкистскую литературу в «парткабинете»!

Что же касается эмигрантской литературы в це­лом, то в ней, по понятным причинам, преобладал эмоциональный подход к большевизму над рассу­дительным анализом его деяний. Степень накала или ожесточения эмоций бывала прямо пропорциональ­на той идеологической дистанции, на которой кри­тикующий печатный орган находился по отношению к большевикам. Право-монархическая печать была честна и последовательна в своей бескомпромис­сности, но слишком прямолинейна в своей тактике. Либеральные органы, как «Современные записки» и «Последние новости», меньшевистский орган, как «Социалистический вестник» тоже красовались на полках «парткабинета», но я никогда не видел на этих полках заграничных «нейтральных», просовет­ских или анти-антикоммунистических изданий. Надо заметить одну положительную черту в обычаях боль­шевиков: никого они так глубоко не презирают, как тех, кто, уходя от них, потом, как сучка, виляет хвостом перед ними, чтобы не заслужить страшный жупел «антикоммуниста». (Об одном таком типе, который уж слишком переусердствовал по этой ли­нии, сложился даже анекдот после войны: Сталин вызывает Берия и спрашивает его: «Сколько ты это­му типу платишь?» (Сталин назвал известное имя, которое я не хочу здесь приводить.)

Берия: «Ни гроша, товарищ Сталин».

Сталин: «Так все это автор пишет для нас бес­платно?»

Берия: «Так точно, товарищ Сталин».

Сталин: «Ну и проститутка же, бесподобная!»

Как альтернативную силу против своего режима Сталин не рассматривал ни меньшевиков, ни либера­лов, а только русских монархистов с их програм­мой реставрации и возрождения исторической на­циональной России. После того как коммунизм с его социальной демагогией о рае на земле оконча­тельно обанкротился, а сам коммунистический ре­жим выродился в тиранию, русский человек пере­стал мечтать о будущем, он теперь мечтал о про­шлом. Сталин это знал точно. В случае войны опас­ность справа Сталин считал более реальной, чем сле­ва. Отсюда решение Сталина: обезглавить Белое дви­жение в эмиграции (похищение генералов Кутепова, Миллера), развалить Белое движение изнутри (про­вокация чекистов в виде «треста») и, не менее важ­ное – поставить идеи национальной России на служ­бу большевизму («патриотическая революция» се­редины 30-х годов, амнистия русских исторических полководцев и русской православной Церкви во время последней войны). Это все повлияло как на академическую жизнь ИКП, так и на состояние так называемого «исторического фронта» в стране. Пе­рейду к этому.

Обычное представление об Институте красной профессуры следующее: его слушатели днем и но­чью «грызут гранит» марксизма и потеют над произ­ведениями его основоположников. Нет ничего более ошибочного: я окончил ИКП истории, не прочитав там ни одной книги Маркса, Энгельса, Ленина, Ста­лина, ибо знание важнейших их произведений еще до вступления в ИКП считалось само собою разуме­ющимся, зато читал историографические труды эмигрантов и «Очерки по истории русской культу­ры» Милюкова, «Очерки русской смуты» генерала Деникина, книги Мякотина, Кизеветтера, Ростовце­ва, книги «внутренних эмигрантов» Платонова, Гру­шевского, Любавского, Карсавина, Виппера, так как они входили в список обязательной литературы программы ИКП. Мы читали по-русски источники, книги древних авторов, монографии специалис­тов по периодам – истории Древнего Востока, ан­тичности, по медиевистике, по новой истории За­пада. Вся литература по этому циклу была из про­граммы русских дореволюционных университетов, и сами наши профессора тоже были беспартийные ученые, которые учили русских студентов этим же наукам еще в старых университетах. То же са­мое относится к литературе и к профессорам, ко­торые преподавали нам историю Древней Руси, Средневековья, новой истории (по советской пе­риодизации, за античностью следует период медие­вистики от V до XVII вв., период «новой истории» идет от английской революции XVII в. до Октябрь­ской революции 1917 г., а дальше начинается пе­риод «новейшей истории»). Курсы беспартийных профессоров кончались по новой истории Запа­да на конце XVIII в., до начала Великой француз­ской революции, а по новой истории России – это был конец царствования Рюриковичей (в конце XVI в.) или начало новой династии Романовых (начало XVII в.). Беспартийные профессора по русской истории умышленно отказывались про­должать свои курсы ближе к новому времени, ибо дальше начиналась эпоха Смутного времени, крестьянских войн (болотниковщина, разинщина, пугачевщина), внешних войн «жандарма Европы» России, – революционного и социалистического движения, где их ожидали опаснейшие подводные рифы и где уверенно или самоуверенно «плавали» только марксистские профессора из школы По­кровского (как увидим дальше, когда произошел «патриотический переворот» в исторической нау­ке и почти все марксистские историки оказались «врагами народа», то к беспартийным перешло пре­подавание русской истории до конца XIX века).

ИКП, согласно своему привилегированному по­ложению (символично, что ИКП помещался в зда­нии лицея цесаревича Николая, на Остоженке 53), мог отбирать себе лучших профессоров страны с ми­ровыми именами. В ИКП истории было два факуль­тета: один по русской истории, другой по западной истории и одно отделение китайско-японское. Специализация начиналась на последнем курсе. По­этому все лекции по русской, западной истории и специальный курс по Древнему Востоку мы слуша­ли сообща.

Курс лекций по античной истории читал проф. В. С. Сергеев, автор известных книг «Очерки исто­рии Древнего Рима» и «Истории Греции». Это был необыкновенный лектор. Выдающийся исследова­тель истории, философии и искусства античности, он был одновременно и талантливым рассказчиком. Его эпическая манера изложения исторических со­бытий, его запоминающиеся портреты государствен­ных деятелей, его увлекательные рассказы о полко­водцах и об их военных походах, его поразительные описания быта и нравов древних греков или римлян как бы делали нас живыми свидетелями чудесного мира той далекой эпохи. С особенным благоговени­ем Сергеев описывал расцвет классической Афин­ской демократии эпохи Перикла и ее культуру. Дра­мы Эсхила, трагедии Софокла, комедии Аристофана в его захватывающих пересказах уводили вас в веч­ный мир борения и страстей, любви и коварства, триумфа и падения никем не отгаданного феномена – вечно загадочной души человека. С Сергеевым участвовали мы в бесконечных походах за величие Афин во главе с Периклом. Вместе с Сергеевым пе­реживали мы ход и исход борьбы между Афинами и Коринфом, Пелопоннесские войны между Афинами и Спартой. И когда начиналось преобладание зака­ленных спартанцев над немножко уже изнеженными афинянами, а богиня Афина Паллада отказывала в покровительстве городу своего имени, то Сергеев тоже начинал переходить на минорный тон, погру­жая и нас в меланхолию. Это было симпатично и вполне человечно. Немецкий писатель Бенн сказал, что «каждая точка зрения невыносима, но еще невы­носимее не иметь никакой точки зрения».

ИКП не навязывал в то время беспартийным «буржуазным специалистам» марксистской точки зрения. Им рекомендовалось сообщать в своих лек­циях все точки зрения по данным проблемам, в том числе и собственную. От них, однако, ожидали, что они проявят лояльность и не сделают выпадов про­тив официальной идеологии – против марксизма. Это молчаливое соглашение между беспартийными преподавателями и Институтом нарушил коллега Сергеева по древней истории – проф. Преображен­ский, правда, спровоцированный на это самими слушателями. Это было в 1934 г. на семинаре по теме той же «Афинской демократии». Один из до­кладчиков на семинаре решил показать не столько знание темы, сколько свою эрудицию в области марксизма – пошли бесконечные цитаты из мимо­ходных высказываний Маркса и Энгельса. Опираясь на эти цитаты, докладчик начал опровергать и само понятие «Афинская демократия», доказывая, что это была «рабовладельческая демократия». Опро­вергал он теми же цитатами взгляды известных античных писателей, таких, как Фукидид или современных ученых – Бузескула, Сергеева и самого Преображенского. Профессор все время нервничал и настойчиво старался вернуть докладчика к суще­ству темы. Когда это ему не удалось, профессор крепко ударил своим дрожащим старческим кула­ком по столу и как ужаленный соскочил со стула:

– Это скандал, это чудовищно! Вы разводите здесь самую несусветную чепуху. Вы должны запом­нить, что Маркс и Энгельс в вопросах древней исто­рии не являются учеными авторитетами. Вы позори­те и науку и этих ваших учителей. Конец, хватит, я вам ставлю «неудовлетворительно».