На фото: Ахмед Закаев и автор эссе, американский художник и гражданин Чеченской Республики Ичкерия Сергей Мельникофф (MFF) на международной конференции, посвященной 80-летию депортации чеченцев и ингушей.
Киев, 28 февраля, 2024 г.
Есть люди, с которыми жизнь почему-то не требует частых встреч.
Можно не видеть друг друга десять лет. Можно оказаться на разных концах мира, заниматься совершенно разными делами, проходить каждый через свои войны, потери, победы и поражения. А потом встретиться — и обнаружить, что разговор продолжается практически с того самого места, на котором когда-то оборвался.
С Ахмедом Закаевым у меня именно так.
Мы знакомы давно. Но большую часть этого времени наши встречи измерялись даже не годами — десятилетиями. Я мог видеть Ахмеда раз в десять лет и при этом никогда не испытывал ощущения, что передо мной человек из прошлого.
Наверное, потому, что некоторые отношения держатся не на частоте телефонных звонков.
Они держатся на совпадении гораздо более редком — на одинаковом понимании того, что человек обязан делать со своей совестью.
Мы принадлежим к разным народам. У нас разные биографии, разные судьбы, разный жизненный опыт. Но существует точка, после которой все эти различия становятся второстепенными.
Эта точка называется человеческое достоинство.
Ахмед принадлежит к поколению чеченцев, которому история выставила чудовищный счёт.
Я слишком хорошо знаю цену красивым словам о войне. Войну любят описывать те, кто наблюдает её издалека. Для человека, прошедшего через неё, война очень быстро перестаёт быть геополитикой.
Она становится именами.
Лицами.
Пустыми местами за столом.
Людьми, которым больше никогда нельзя позвонить.
Есть человеческие качества, которые легко демонстрировать в благополучные времена. Порядочность — одно из них. Пока за неё не приходится платить.
Настоящая цена человека становится понятна тогда, когда порядочность начинает чего-то стоить.
Свободы.
Карьеры.
Родины.
Безопасности.
Иногда — жизни.
Поэтому я чрезвычайно осторожен, когда называю кого-либо порядочным человеком.
В отношении Ахмеда Закаева у меня этой осторожности нет.
Для меня он — эталон порядочности.
Не политической.
Человеческой.
И, пожалуй, именно поэтому судьба распорядилась с ним несколько парадоксально.
Человек, которого война должна была сделать ожесточённым, стал человеком диалога.
Человек, которому история дала более чем достаточно оснований ненавидеть, говорит о будущем.
Человек, потерявший вместе со своим народом страшно много, продолжает разговаривать с миром не языком мести.
Мне кажется, здесь произошло нечто гораздо более важное, чем политическая биография одного государственного деятеля.
История постепенно сделала Ахмеда Закаева своим послом доброй воли.
Не назначила.
Именно сделала.
Такие назначения не оформляют указами и не подтверждают дипломатическими грамотами.
Их выдаёт прожитая жизнь.
Мне вообще кажется, что настоящее право говорить о мире принадлежит вовсе не тем, кто никогда не видел войны.
Наоборот.
Особенный вес это слово приобретает в устах человека, который знает, насколько легко мир разрушить и насколько невозможно вернуть тех, кого война уже забрала.
В этом смысле Закаев говорит не только от имени Чечни.
За его плечами опыт, давно вышедший за границы одного народа.
Это опыт человека, который видел, как огромная государственная машина может попытаться уничтожить человеческое достоинство — и обнаружил, что достоинство уничтожается гораздо труднее, чем города.
Сегодня мы встречаемся значительно чаще.
Жизнь вдруг решила исправить собственную статистику.
После десятилетий, когда наши встречи происходили едва ли не раз в десять лет, последние годы снова и снова сводят нас вместе.
Я не думаю, что это случайность.
Мир опять оказался в той точке, где людям приходится отвечать на очень старые вопросы.
Что важнее — сила или право?
Имеет ли большой народ право уничтожать малый?
Можно ли оправдать преступление государственными интересами?
Где проходит граница, после которой молчание превращается в соучастие?
И наконец — что обязан делать человек, когда зло значительно сильнее его самого?
У нас с Ахмедом ответы на эти вопросы во многом совпадают.
Возможно, поэтому с годами я всё меньше воспринимаю его просто как чеченского политика.
Для меня он прежде всего человек определённой системы координат.
Той, где свобода одного народа не может строиться на несвободе другого.
Где собственная боль не даёт права причинять боль чужому.
Где пережитая несправедливость не освобождает от обязанности оставаться человеком.
И где совесть — не красивое слово для публичного выступления, а весьма неудобный внутренний инструмент, который постоянно заставляет тебя делать то, что было бы гораздо проще не делать.
Мне близки именно такие люди.
Наверное, потому, что с возрастом начинаешь особенно дорожить редкой человеческой роскошью — возможностью не проверять человека каждый раз заново.
С Ахмедом мне этого делать не требуется.
За десятилетия знакомства история проверяла его достаточно.
И, надо сказать, выбирала для проверки далеко не самые лёгкие способы.
Сегодня, когда мы встречаемся чаще, чем раз в десять лет, я иногда думаю об удивительной иронии времени.
Когда-то между нашими разговорами помещалась целая эпоха.
Теперь между ними иногда не успевает поместиться даже новый сюжет мировой истории.
Но суть разговора остаётся прежней.
О свободе.
О достоинстве.
О народах, которым нельзя позволить исчезнуть.
О человеке и его личной ответственности перед тем временем, в котором ему выпало жить.
О совести.
В сущности, мы говорим об этом уже много лет.
Просто теперь встречаемся чаще.
И я этому рад.
Сергей Мельникофф (MFF)