Война против Ирана с самого начала была построена на стратегической иллюзии. Ставка на авиационные удары как инструмент достижения политических целей выглядит эффектно на экранах, но почти никогда не приводит к тем результатам, ради которых начинается война.
Главная цель кампании заявлена предельно ясно: уничтожение ядерной программы Ирана и демонтаж режима аятолл. Однако реальный ход событий показывает, что между военными действиями и политическими целями существует огромная пропасть.
Военные удары способны разрушить инфраструктуру, уничтожить склады, базы и даже ликвидировать отдельных руководителей. Но они не способны уничтожить идеологию, государственный аппарат и общество, которое на протяжении десятилетий живёт в условиях конфронтации. Ядерную программу можно отбросить назад, но её невозможно «разбомбить». Знания, специалисты и политическая мотивация остаются.
Ещё менее реалистичной выглядит ставка на смену режима извне. История последних десятилетий ясно показала: режимы на Ближнем Востоке падают либо из-за внутренних процессов, либо в результате полномасштабной оккупации. Полумеры — авиационные кампании, санкции и точечные ликвидации — лишь укрепляют власть, переводя общество в режим мобилизации.
Иран — не небольшая страна, которую можно быстро сломить силовым давлением. Это государство с населением около девяноста миллионов человек, сложной социальной структурой и сильными институтами безопасности. Любая попытка реальной смены режима потребовала бы огромной сухопутной операции и сотен тысяч солдат. Ни США, ни их союзники сегодня не готовы к такой войне — ни политически, ни экономически.
Поэтому происходящее всё больше начинает напоминать стратегический тупик. Удары продолжаются, разрушения растут, но ключевые цели остаются недостижимыми.
В ответ Иран использует асимметричную стратегию. Он расширяет географию конфликта, наносит удары по союзникам противника, повышает стоимость войны для всей региональной системы. Это классическая логика затяжного конфликта: если нельзя победить напрямую, нужно сделать войну слишком дорогой для противника.
На этом фоне возникает ещё одна опасность, о которой на Западе говорят всё чаще — миграционная. Масштабная дестабилизация Ирана может привести к перемещению миллионов людей. Потоки беженцев неизбежно направятся через Турцию в Европу. Если сирийский кризис стал серьёзным испытанием для европейской политики, то иранский кризис может оказаться на порядок масштабнее.
Именно поэтому европейские государства со временем будут всё более осторожно относиться к продолжению эскалации. Для Европы последствия региональной катастрофы могут оказаться куда ближе и ощутимее, чем для её союзников за океаном.
В конечном счёте война против Ирана всё больше демонстрирует классический парадокс современной геополитики: военная сила остаётся мощным инструментом разрушения, но всё реже становится инструментом политического решения.
Чем дольше будет продолжаться эта кампания, тем очевиднее будет становиться её главный итог. Режим может ослабнуть, экономика может быть подорвана, инфраструктура может быть разрушена — но стратегическая цель войны так и останется недостижимой.
А значит финал, как это уже не раз происходило в истории Ближнего Востока, скорее всего будет решаться не на поле боя, а за столом переговоров.
Иса Садыков – военный аналитик, Норвегия